В одном из поздних стихотворений юрий левитанский сравнил себя с киплинговским мальчиком, воспитанным зверями. Я маугли,/ слишком поздно, увы,/ выходящий из джунглей,/ унося в себе,/как заразу,/ их дыханье,/ их застоявшийся воздух,/ пропитавший собою меня,/ мою кожу/ и душу. Тремя десятилетиями раньше он писал о том же: среди того дыма/ и того огня/ я и не заметил,/ как убили меня./ Не шлепнули в застенке,/ не зарыли во рву -- / вот я и думал,/ будто живу... И в пятидесятых, и на исходе восьмидесятых осознание невольной вины сплеталось с недоумением, надежда -- с чувством причастности миру джунглей. Всего больше левитанский страшился оказаться хищником.

Казалось бы, тягучие позднесоветские годы этого искушения и не предлагали. Сиди себе тихо да плети свое кружево. Любуйся пейзажами, слушай старинную музыку, переводи для заработка тех, кого худлит пошлет, -- и "стихи свободно потекут". Стихи с причудливыми ритмами и игрой семантических оттенков действительно текли. В словесной кантилене, в меняющем темпы вальсировании, в творении прихотливых узоров левитанский искал свое счастье: музыка моя, слова,/ осень, ясень, синь, синица,/ сень ли, синь ли, сон ли снится,/ сон ли синью осенится,/ сень ли синь ли, синева... Так впадать в музыку могут лишь тяжелые меланхолики, вроде федора сологуба или велимира хлебникова, те, кто всеми силами стремится уйти в иной -- бестелесный -- мир. Левитанский не только уходил от цвета и формы, не только называл "белыми стихами" тексты, в которых мерцали "лишние" рифмы, не только стремился отдаться свободной стихии чистого ритма -- иные из его шедевров сопровождены пометой "из ненаписанных стихов". При этом "цветное панорамное кино" врывалось в кино черно-белое (прославленное вступление к книге "кинематограф), белизна поздних стихов искрила рифмами, а сокровенное-ненаписанное отливалось буковками. -- Что же из этого следует? -- следует жить/ шить сарафаны и легкие платья из ситца./ Вы полагаете, все это будет носиться?/ -- я полагаю, что все это следует шить. // Следует шить, ибо сколько вьюге не кружить,/ недолговечны ее кабала и опала... У левитанского можно сыскать и другие оптимистические строки. Тоже "уговаривающие". Кажется, себя он заклинал не меньше, чем любимых.

Поэзия не спасала от жизни, памяти и дурных предчувствий. От угрозы вновь попасть в волчью стаю либо банду бандерлогов. Но миг освобождения дарила только поэзия. Своя и чужая. Как водка, она могла быть или хорошей, или очень хорошей. Такое отношение к стихам выражено в самой трогательной книге левитанского, его мягком и необоримом ответе "законам джунглей" -- сборнике пародий "сюжет с вариантами", многоголосой оратории о зайчике, который вышел погулять.

Мало того, что левитанский передает слог своих собратьев, -- он высвечивает в их стихах "самое-самое", просто прекрасное. Потому что длина твоих ушей несоразмерна/ внезапной лаконичности хвоста -- "патент на благородство" беллы ахмадулиной, пиво, раки/ и блины,/ все друг в друга/ влюблены, -- сгусток наследия виктора бокова, а не расстаюсь/ ни с курочкою рябою,/ ни с дедом и, тем более, ни с бабою,/ с любимой моей бабою/ ягой -- верное свидетельство о том, что евтушенко -- настоящий поэт и очень хороший человек. И когда в басне "косой и селифан" косноязычный советизм присяжного циника-моралиста взлетает до чистого абсурда, достойного графа хвостова, чувствуешь пиитический огонь и в михалкове. Но и этого мало. Потому что есть в "сюжете с вариациями" герой выше искандера и щипачева, вознесенского и слуцкого, окуджавы, тарковского, яшина и всех, всех, всех. Это зайчик. Заметив в примечании к "каноническому" тексту "сказания о зайце", что строки и везут его домой,/ потому что он живой "относятся к более позднему времени" (крепко помнились джунгли!), поэт целеустремленно развивал именно эту "гуманную идею". Слабость победит. Доброта победит. Морковка лучше мяса. Зайчик убежит от охотника или с ним задружится -- как в пародии на светлова, где потенциальный убивец ("большая сволочь и антисемит") на деле "заместитель управдома, вполне интеллигентный человек"). И даже став снедью, заяц пребудет героем. Например, "по маршаку": но все, кто ели тот обед,/ да, все, кто джона ели,/ не о трактирщике, нет-нет,/ не об охотнике,/ о нет -- / о джоне песню пели. Словом, как в пародии на самойлова: ах, арфа,/ ах, марфа,/ ах, боже мой.

Увы, не только так доводилось взывать левитанскому к богу. Он оставлял этот мир с печальной тревогой за своих дочерей, "зайчат", которым придется самим продираться сквозь джунгли, -- без отца. Вот и я/ в этот бурный/ мятущийся мир/ бросил вас,/ как три денежки медные,/ а теперь -- ухожу,/ что ни день/ отдаляюсь от вас,/ три кровинки мои,/ золотые мои,/ мои бедные. И нет ни "разрешения", ни утешения.

И все-таки (по новелле матвеевой): где течет лениво ганг/ под удары гонга,/ парень гонится за ним,/ чтобы расстрелять./ Ах, как много тысяч лет/ длится эта гонка -- / может, год, а, может, два,/ три, четыре, пять.