Намедни леонид парфенов завершил "намедни".

Американское кино показало миру форреста гампа. Российское телевидение подарило россии леонида парфенова.

Мастерства не пропьешь. Если бы "намедни 61--91" было неудачей, то не стоило бы и огород городить. Это безусловная удача, причем удача телевизионная, поскольку текст, написанный разными авторами, органично озвучен леонидом парфеновым в рамках видеоряда, созданного группой людей. Успех на телевидении -- это прежде всего персонификация коллективных усилий, реализация принципа e pluribus unum.

Мне представляется бесспорным, что за последние пять лет телевидение сыграло выдающуюся роль в осознании всей нацией фундаментальных ценностей открытого общества, в становлении нового русского самосознания. И прежде всего потому, что не может быть профессионального телевидения, построенного на принципе no stars. Телевидение -- зона персонализма, но порой не осознанного, не принятого, а технологически вынужденного.

Освоение технологического пространства всегда имеет еще и гуманитарную составляющую. В случае парфенова -- историческую. И дело вовсе не в произносимых им текстах, точнее сказать, не в вербальности, а в совокупности приемов, создающих текст телевизионный.

Все стало ясно с самого начала. Парфенов предложил нам полиэкран без интерактива. Зрителю было объяснено, что на западе можно щелкнуть "мышкой" и выбрать то изображение эксперта, которое нравится. У нас выбрать нельзя, но пусть будет. То есть получился телефон старика хоттабыча, сделанный из цельного куска мрамора. Очень дорого, но совершенно нефункционально. И это гораздо существеннее, чем состав самих экспертов. Чего уж тут говорить, что зрителям нтв вообще и "намедни" в частности совершенно неинтересна извивающаяся рената литвинова с ее провинциальными ужимками в рассказе о парфюмерии двадцатипятилетней давности. Для телезрителя нестильно, для потребителя бессмысленно -- слишком много об этом написано в изданиях, которые скорее всего читает средний зритель нтв. А для историка смешно -- литвинова рассказывала о тех временах, когда она была потребителем детской присыпки, а не духов.

Но это неважно -- культовые фигуры не должны владеть связной речью. Другое дело, что их надо вовремя менять, а потому в последних сериях ожидаем был охлобыстин, который ныне на пару с кинчевым весьма успешно стебает православие. Он был бы органичен, поскольку, как и все персонажи эпопеи, начиная с самого парфенова, лишен чувства юмора.

Как лишены его и те московские художники, которые присоседились к коммунистам, лимоновцам и дугинцам. Уже всерьез обсуждается наступление нового периода в жизни художественной интеллигенции -- периода активной идеологизации. Это верно лишь постольку, поскольку идеология как политическая система ценностей компенсирует внутреннюю ценностную недостаточность креативной личности, не имеющей системы ценностей, нуждающейся во внешних скрепах личности и творчества. Идеологический стеб (православный в том числе, поскольку и охлобыстин, и кинчев понимают православие как идеологию и выше подняться не в состоянии, да и ни к чему им это) агрессивен, как и любой стеб. В том числе и стеб парфенова, решившего высказаться по поводу ценности надыдеологической -- по поводу национальной самоидентификации. Ведь это тоже ценность.

Стеб -- это прямая противоположность и юмору, и даже сатире. Сатира -- это антиценность (отсылаю хотя бы к лидии гинзбург), юмор подразумевает существование ценностей. Стеб их замещает. Юмор и сатира диалогичны. Стеб -- это даже не монолог, а частный случай аутоэротизма. Такой же, как косноязычие со значением и унтер-офицерская одутловатость киселева, создавшего уникальную, непревзойденную, классическую, по признанию основного конкурента, программу, с которой может сравниться только старое парфеновское "намедни".

Аутоэротизм, нарциссизм -- непременные черты телезвезды. Это нормально, как у актера -- склонность к демонстративному поведению. Николай фоменко тоже нарцисс, но он, в отличие от киселева и парфенова, не торгует причастностью (формулировка не моя). Но и эти два очень серьезных человека ограничены телевизионными рамками и не могут, подобно виталию третьякову, использующему более древние способы самовыражения, читать в эфире ими самими написанные себе же письма от имени президента и перечислять по пунктам постоянно обновляющиеся тезисы о переустройстве россии путем государственного переворота. Хотя все они принадлежат к одной социокультурной общности, чего не скажешь о фоменко -- на самом деле их антагонисте, системном противнике.

Парфенов не рассказывал историю, а зрители не были действующими лицами этой истории. Он пытался создать лоскутную целостность, рассыпавшуюся на глазах при приближении к 91-му году. ("Целое называется механическим, если отдельные элементы его соединены только в пространстве и времени внешней связью, а не проникнуты внутренним единством смысла". Прошу прощения за цитату из бахтина, но я питаю слабость к его первой опубликованной статье "искусство и ответственность".) Получались "старые песни о главном-61--91", но ведь с 91-го, а то и раньше, зрители запели сами. И даже те из них, кто не смотрел "форреста гампа", если и не понимали, так чувствовали, что и в белом доме, и на орбите, и на охоте с генсеками должен быть иванушка-дурачок, а не self-made man в прикиде (ну не в костюме же!) от kenzo. Иванушке-дурачку и принадлежит история, поскольку он персонифицирует причастность всей нации к ней, к важнейшим национальным ценностям, имеющим историческое бытование. Он-то историю и делает. То есть сам народ, нация, а не... Право, не знаю. Как ни обидно -- интеллигент. Не хочется так говорить о талантливом человеке, но иначе не скажешь.

Попрекать парфенова вологодским происхождением и коммерческими сношениями с бутиками -- низость. Но почему-то приходят на память желтые ботинки человека, купившего вишневый сад. Тогда в ходу были французские обороты и ему подобных называли nouveaux riches.

Обилие иноязычных синонимов напоминает нам, что все нации в свое время сталкивались с социокультурными и социопсихологическими последствиями стресса, переживаемого группой людей, резко повысивших свой социальный, прежде всего имущественный, статус. Исторические заслуги этих людей бесспорны -- вишневый сад надо было кому-то вырубать. Но, может быть, если бы они меньше гордились желтыми ботинками, то их поколение не оказалось бы последним поколением русских предпринимателей.

А все потому, что мерили они себя относительно вишневого сада и его прежних хозяев. То же самое и сейчас, и не только у тех, кто на экране, но и тех, кто за ним, -- у бывших режиссеров и профессоров математики (артемий троицкий уже обыгрывал сходство одного из них с мориарти.) Сто лет назад в барских усадьбах оказались бывшие крепостные и их дети, а сейчас в правлениях банков заседают, к сожалению, не бывшие интеллигенты, а люди, оставшиеся таковыми, то есть именно те, кто наиболее ярко представлял и представляет тип homo soveticus. К сожалению, о них принято писать и говорить только в агрессивных тонах, будь то обличение олигархов и прочих новых русских или же подобострастие, которое, как и елейность, является одним из проявлений агрессии. А к ним надо относиться с чуткостью и пониманием, как ко всем людям, пережившим стресс и принявшим на себя колоссальную ответственность.

Если у парфенова была всего лишь безобидная и забавная литвинова, то киселев в свое время вытаскивал на экран, стыдно сказать, гефтера. И вовсе не смешна алессандра стэнли, бывший шеф (по выражению парфенова, шефиня. -- Профиль, 1998, ь 26) московского бюро "нью-йорк таймс", позабавившая создателя "намедни" своей реакцией на "старые песни", "позолотившие", с ее точки зрения, большевизм и способствовавшие приходу коммунистического большинства в думу.

Мнением американцев не всегда стоит пренебрегать. Да и где последовательность? ведь не американское кино цитирует парфенова, а он пытается использовать его приемы, игнорируя контекст, стремясь занять место, по праву принадлежащее профессорскому сыну коле фоменко, уж таким иванушкой-дурачком, что другого хоть семь лет ищи -- не сыщешь.

А его принцип -- играют все! он никогда не закричит: чур, я первый! правда, получается быть первым. И у парфенова, и у киселева -- иначе и писать о них не стоит.

Но фоменко-то вообще вне конкуренции.