Последняя книга стихотворений константина ваншенкина "волнистое стекло" (м.: Советский писатель, 2000) вышла год назад и тихо-тихо канула в море разливанное книжной поэтической продукции. К присутствию ваншенкина в поэзии привыкли, как к смене времен года и песне "я люблю тебя, жизнь...". ВОт почему, кажется, никому из критиков не пришло в голову взглянуть на эту книгу как на отнюдь не рядовое событие на современном русском парнасе.

Книга странно построена, не так, как это делается обычно в подобных случаях. "Избранное", составляющее основной корпус издания, отнесено в конец, а в начале представлены "новые стихи", занимающие приблизительно 1/3 общего объема. Но читать надо начинать все-таки с "избранного".

Заглядываешь и ахаешь! вот знакомые до скуки, до слуховой мозоли стихи, многие из которых стали народными песнями. Но почему же никогда раньше ты не обращал внимания на удивительную последнюю поэтическую точность некоторых стихотворений и отдельных строк? и особенно отдельных строк, которые (как и всегда бывает в настоящей поэзии, а не в штучном стихотворческом производстве) сто,ят гораздо больше целого стихотворения, ибо явились результатом поэтического наития, которого очень редко хватает на все пространство стиха. Уж на что памятна сентиментальная песенка о девчонке по имени женька, которая давненько жила в своей деревеньке да вот ушла к партизанам и погибла. Висит фотография в школе... Шестнадцать ей было, не боле. Песенка-то трогательная, я ее сам в юности под гитару певал, а вот не замечал никогда, с каким поразительным и, я бы сказал, жестоким мастерством описана смерть этой самой женьки:

пошли на заданье ребята.

Ударила вражья граната.

Из ватника вылезла вата.

Как - и все?! и - все! и на фотографии в школе в улыбке ни грусти, ни боли. Вот так-то!

ваншенкин вообще поэт опасный. Если внимательно вчитаться в "я люблю тебя, жизнь...", То окажется, что это довольно сложный, игривый, уговаривающий монолог человека, обращенный к жизни в присутствии смерти. Я люблю тебя жизнь и надеюсь, что это взаимно? вопросительный знак в конце я поставил, а не поэт, но он сам собою прочитывается... И не забудьте, что это писал фронтовик, который прекрасно понимает, что в земле солдат намного больше, чем на земле.

Перед москвой, над волгой, в польше, в кромешной мгле лежат дивизии лихие и корпуса.

А сверху дали голубые и небеса.

И не только солдат, но и вообще людей. Притом кому-то когда- то самых близких и дорогих. Однажды это опять-таки с последней ясностью понимаешь, когда это падает на тебя самого.

Из "новых стихов" - "зеркало":

это отнюдь не кино и не гипербола.

Предпочитаю давно бриться без зеркала.

Дело, понятно, не в том, что у голубчика нету сейчас надо лбом прежнего чубчика.

Просто в глаза иногда глянуть не хочется.

Просто такая беда и одиночество.

Перекличка с "зеркалом" ходасевича (я, я, я. Что за дикое слово! неужели вон тот - это я?) здесь, разумеется, очевидна, она, скорее всего, нарочито иронически обнажена. Но главное не в этом, но опять же в той последней простоте, которую, пожалуй, и ходасевич не мог себе позволить: "просто такая беда..." Просто такая беда...