Анна наринская.

Юрий герман наконец-то снял вето с показа в россии своего последнего фильма. 27 августа картина "хрусталев, машину!" была продемонстрирована узкому кругу "интеллигенции города петербурга". Перед сеансом режиссер сообщил, что русские копии наконец-то напечатаны. Так что фильм, о котором все говорят, но который никто не видел, должен вскоре дойти до отечественного зрителя.

Демонстрация "хрусталева" может в корне изменить скептическое отношение отечественного зрителя к отечественному кино: во-первых, перед нами бесспорное произведение искусства; во-вторых, герман смог среди царящей сегодня в искусстве аморфности создать фильм, каждый кадр и каждая мысль которого осознаны.

В санкт-петербурге прошел первый в россии показ фильма юрия германа.

Во вступительном слове юрий герман просил воспринимать происходящее не как премьеру, а просто как показ фильма "хрусталев, машину!" городской интеллигенции. Премьера предполагает выход картины в прокат, а показывать ее широкому зрителю известный своим тяжелым характером режиссер пока не собирается. Он обижен на госкино и "ленфильм", не принявших, как он считает, соответствующего участия в дорогостоящем процессе печатания копий.

Так что широкого зрителя в зале кинотеатра "аврора" на невском проспекте не было, а вот интеллигенции как раз был полный зал. После сеанса одна интеллигентка нагнала другую с дежурным вопросом: "ну как?", на что та с соответствующим выражением на лице ответила: "сильно. Больно. Горько". И, разумеется, была совершенно права. С той лишь оговоркой, что ровно эти слова можно было сказать, например, о фильме "покаяние", который именно так, с силой, болью и горечью, повествует о вреде террора. О германе же с тем же успехом можно сказать, что он повествует о его пользе.

Террор в "хрусталеве" оказывается катализатором, соприкосновение с ним проявляет реальность, очищенную от всякой шелухи: антикварной мебели, воинских званий и родственных отношений. Жизнь предстает как чистая субстанция, состоящая из страдания и освобождения от него. В свете этого физическая смерть тирана, при которой присутствует главный герой, по сути дела ничего не меняет, весь эпизод предстает даже довольно комичным: главный герой, генерал глинский, известный нейрохирург (юрий цурило), внезапно привезенный в какой-то таинственный особняк с обилием прислуги и рыдающими грузинками, принимает лежащего на смертном одре отца народов за просто отца еще одного престарелого грузина (про которого мы-то понимаем, что это -- берия), бессмысленно суетящегося вокруг умирающего. Ну а потом присмотрелся наш генерал -- да это же сталин!

все это было бы смешно, если бы к смертному одру генералиссимуса этого хирурга не привезли с полпути на зону, вытащив полуживого из машины, где его "опустили" уголовники. (Это изнасилование, показанное в основном через выражения лиц насилующих, -- наверное, одна из самых страшных сцен в мировом кино.) Никакая смерть сталина уже не сможет отменить того, что произошло. Для главного героя "связь времен" уже порвана, и ветер, который свистит в его ушах, когда в последних кадрах он удаляется от нас на открытой платформе поезда, -- тот самый ветер бытия.

Необходимо оговориться: понятно, что, написав словосочетание "польза террора", мы подставляем себя под град вполне заслуженных обвинений. Отрицать то, что герман снял самый обличительный фильм о сталинизме, который только можно себе представить, не приходится. Но как художник он не мог не увлечься реальностью трагедии, по сравнению с которой все остальное -- то, что может произойти в более благополучные времена, даже самое ужасное, -- не более чем "бой бабочек", как говорила ахматова.

Из двух столпов, осветивших для нас сталинскую эпоху, солженицына и шаламова, герман безусловно выбирает второго -- не кузницей мужества, как подспудно утверждает автор "гулага", был террор, а просто адом. Но адом, из которого выросли "колымские рассказы", ахматовский "реквием", воронежские тетради мандельштама.

Машина.

Если частную судьбу, становящуюся игрушкой в железных лапах террора, герман показывает вполне реалистически (реальное дело врачей, разразившееся как раз накануне смерти сталина, делает рассказываемую в "хрусталеве" историю генерала глинского вполне возможной, чуть ли не случившейся на самом деле), то террор оказывается воплощенным в одной весь фильм пронзающей метафоре -- машине. Красивые зимы и зисы, грузовики, фургончик с рекламой советского шампанского, в котором уголовники насилуют генерала, символизируют ту страшную государственную машину, чьи тяжелые колеса (те самые "шины черных марусь" из "реквиема") давят все живое без разбору.

В "хрусталеве" нет ни жестоких следователей, ни кровожадных вохровцев, да и вообще никаких палачей -- не назовешь же ими умирающего обкакавшегося сталина и растерянного потного берию. Только вереницы машин с таинственными, лучащимися сквозь густо падающий снег фарами. Причем герман вовсе не загадывает никаких сложных загадок и все ключи дает в самом начале: чудаковатый истопник (александр баширов), что-то бормоча, идет по улице, от нечего делать дает пинка стоящей на обочине машине. Из нее выскакивают люди, хватают истопника, и так начинается его путь в лагерь -- облегченный вариант хождения по мукам главного героя.

В начале пятидесятых автомобили были еще явлением довольно редким, используемым по специальному назначению: скажем, возить кого-нибудь важного или перевозить арестованных. Главный герой пересаживается из своего зиса в воронок, идя "путем всея земли", потому что то время не предоставляло вариантов.

В свете этого название фильма оказывается страшным заклинанием, вызывающим к жизни страшные силы, населяющие эти адские машины. И охранник сталинской дачи со звонкой фамилией к этому отношения не имеет.

Хрусталев.

Он сам -- никакого. А вот фамилия его -- непосредственное. Звучит она, скажем прямо, слишком весело и нежно для такого страшного (и вероятно, слишком веселого и нежного для сталинского охранника) заклинания. "Хрусталев" и сразу же приходящий на ум "хрусталь" откликается тонкой и ломкой красотой той страшной эпохи, еще несущей в себе что-то от эпох предыдущих, времени, когда еще не все сделанные на императорских заводах рюмочки были разбиты. А разбитого вдребезги, как известно, не воротишь. Это как черно-белое кино, эпоху которого уже не вернуть назад.

Недаром семья генерала глинского живет в квартире, буквально забитой антиквариатом. На столе постоянно кипит вычурная бульонка, испуская неправдоподобный театральный пар. Да и снег, заполняющий большинство кадров фильма, будто ненастоящий -- оперный, и время от времени действие начинает сильно смахивать на постановки "пиковой дамы", хоть сюжет и развивается в москве.

Когда генерала арестовывают и квартиру уплотняют, членам его семьи приходится уже не вдыхать пар антикварной бульонки, а очередиться в коммунальный сортир, волнуясь, что их могут туда не пустить, так как у них нет персональных стульчаков. Рюмочки разбились.

Мы.

Как и "мой друг иван лапшин", "хрусталев" -- фильм-воспоминание. Воспоминание детства. Но если в "лапшине" память лишь заставила потускнеть цвета реальности, то "хрусталев" переводит полузабытое прошлое в разряд сна или, скорее, того горячечного состояния, когда реальность чередуется со сновидениями, почти ничем от них не отличаясь. Несмотря на все кошмары, обрывочные, черно-белые и плоские (как и полагается снам) видения сохраняют неизбывную прелесть детства, времени, когда, например, то, что живущие вместе с тобой кузины (про которых мельком сказано, что "они еврейки, хотя я русский"), едва заслышав звонок, прячутся в шкаф, кажется не только само собой разумеющимся, но и забавным. Так во взрослом возрасте можно с ностальгией вспоминать, как в детстве болел скарлатиной.

Еврейские кузины (кстати, худющие и большеглазые, вполне смахивающие на скелеты) недолго остаются в одиночестве. Мало-помалу фильм наполняется евреями: начиная от одноклассника сына генерала глинского, надрывным голосом читающего передовицу "правды" насчет того, что мы "не против евреев, а против сионизма", до стариков с детьми (а ведь и вправду -- евреи только и бывают старыми и малыми), заселивших квартиру после ареста генерала. Они довольно бесстыдно утешают друг друга тем, что вот -- не одни евреи виноваты: "видите, совершенно русский генерал...". ДЕло даже доходит до исполнения "тум-балалайки". Но эти евреи, как сосланные, вроде семьи кузин из шкафа, так и проживающие в москве, -- все они в гетто, в черте оседлости, очерченной их собственной непохожестью. В этом смысле важно, что генерал глинский "совершенно русский": только будучи им он может представить квинтэссенцию народной судьбы. Эта земля его породила, она его и убьет. Или приютит на своих бескрайних неуютных просторах и нальет стакан водки. Это ли не размах? так что слова одного эпизодического персонажа, произносящего их, глядя прямо в камеру среди самой несусветной грязи и разложения: "мои отец и мать татары, а сам я русский. Мне нравится быть русским" -- звучат совершенно искренне.

Заключение.