Виктор матизен.

Молодой режиссер хочет, чтобы его фильмы смотрели неподвижно.

- Как вы относитесь к советскому "военному кино"? считаете ли себя его продолжателем?

- я никогда не смотрел и не любил его. У меня отец военный, и война очень резко рубанула по его судьбе - погибли его отец и старший брат, а он остался с приемной матерью. Собирался быть врачом, но пришлось пойти в суворовское училище. Он-то военные картины смотрел всегда, а я выбирал человеческие в антураже войны, вроде "баллады о солдате", поэтому никакой традиции советского военного кино за собой не ощущаю. Озеров для меня режиссер, на которого я психологически не могу равняться. Я преклоняюсь перед огромным трудом, вложенным в его военную эпопею, но смотреть на нее могу только со стороны, не проживая их. Поэтому мифологем военного кино в моей крови нет, и с цитатами я не работал, сколько бы мне об этом ни говорили.

- Поскольку отечественную войну вы видели только в кино, то и снимать о ней можете лишь на основании того, что видели. И то, что в "звезде" находят отголоски старых лент, вполне естественно. Но что вы скажете, если я назову ваш фильм помесью боевика с триллером?

- о боевике я не думал, но моменты саспенса меня в самом деле интересовали, я стремился к "чистому кино" в том смысле, о котором говорил хичкок. Когда нет разговоров, потому что сама ситуация вынуждает людей молчать, а развитие отношений строится на очень скупых действиях.

- Мне кажется, что "хичкоковские" приемы обедняют персонажей. Время, добавляемое на создание саспенса, есть время, отнятое у психологического кино.

- Но вы же не упрекаете "броненосец "потемкин" в отсутствии психологизма?

- у меня к нему вопросы не психологические, а социально- психологические. Скажем, сцена на палубе или сцена на одесской лестнице, сами по себе очень сильные, ничем не обусловлены - никто не может объяснить, зачем на приговоренных к расстрелу набрасывают брезент и зачем расстреливают зевак, пришедших поглазеть на мятежный корабль. Режиссера не заботит мотивация действий власти, а мне она интересна не меньше, чем логика действий матросов. И если я вижу, что на той стороне нет собственной логики, а господствует режиссерская указка, фильм перестает меня захватывать, и я начинаю думать, что неудовлетворенные властные амбиции постановщика побуждают его командовать то броненосцем, то царскими войсками.

- Я думаю, что кино и жизнь - это разные вещи, и я более склонен верить эйзенштейну, который подвешивает матросов в люльках, когда они спят, и накрывает их брезентом перед расстрелом, чем реальным свидетелям потемкинского бунта, которые говорят, что такого не было.

- И быть не могло...

- Таких объектов, как на картинах пикассо, тоже не бывает и быть не может, но вы же не обвиняете его в недостоверности, да и музыки моцарта в природе вы не услышите.

- Не обвиняю, поскольку ни пикассо, ни моцарт в отличие от эйзенштейна не занимаются мифологизацией действительности.

- Мне кажется, что кино гораздо более открыто, чем мы привыкли думать. Я иду в кинозал не для того, чтобы меня скучно учили или показывали все как в жизни. Да елки-палки! даже когда я смотрю чисто документальную картину, тот же "обыкновенный фашизм", она все равно переламывает реальность, и именно этим способом преломления и странностью подачи материала мне интересна. Но я ни с кем не спорю и не утверждаю, что должно быть только так и никак иначе. Я не пытаюсь повернуть время вспять и вернуться к кинематографу 40 - 50-х годов, в чем меня уже упрекнули, я просто рассказываю историю, которая меня волнует, так как я хочу и умею. И я только приветствую желание других рассказывать истории так, как хотят и умеют они. В конце концов, как говорил тот же хичкок, "это всего лишь кино"!

- кино, которое "всего лишь кино" и не выдаст себя за действительность, может отступать от нее - никто ему не препятствует. Но в ссср кино было больше, чем кино, и стремление подменить действительность ее фальсификатом сохранилось и в россии.

- Я думаю, что любое кино - иллюзион, и мне это нравится. Режиссеры, которые работают в максимально реалистической манере, тоже всего лишь имитируют реальность и творят иллюзии. Любой режиссер, хороший или плохой - демиург, он создает нечто отличное от действительности. Говорок персонажей муратовой или германа столь же условен, как пение или чтение с экрана стихов. Это все равно не жизнь. Это лучше (смеется).

- Считаете ли вы в таком случае, что иллюзионист должен показывать фокусы так, чтобы зритель не мог поймать его за руку? в последней, самой драматической сцене вашего фильма я, вместо того чтобы следить за действием и переживать за разведчиков, стал думать, отчего это немцы так не по-немецки себя ведут. Зачем посылать одного солдата обыскивать дом, где прячутся разведчики, когда можно швырнуть на всякий случай пару гранат на чердак - и конец вашим героям, пикнуть бы по рации не успели.

- Я всего лишь воспроизвел то, что написано в книге, один к одному.

- Это не довод. Кино не книга, и "один к одному" не бывает. Кроме того, и писатели небезгрешны...

- Но немцы ведь не знали, что разведчики на чердаке, они просто обследовали местность. Знаете, сергей николаевич колосов (известный телережиссер. - В. М.), Который воевал в тех местах, сказал, что разведчики в рейдах по тылам вообще не имели права брать языков и убивать их. Это так, но тогда бы не было ни книги, ни фильма. А прототип одного из героев повести, мещеряков, в ней он выведен как мещерский, рассказал мне, как они были в глубоком тылу и взяли в плен немцев, выпускников офицерской школы, и привели за десятки километров к нашим. Ему было 22 года, немцев - 300, а наших разведчиков -8. Если бы я такое показал в фильме, мне бы сказали, что я ненормальный, а он за эту историю получил героя. "Есть многое на свете, друг горацио...". В Жизни случается всякое, а в кино и подавно. Но я точно знаю, что именно в этой сцене зритель, что назвается, "не дышит".

- Я это тоже заметил, причем лишь потому, что сам дышал и мог наблюдать за реакцией зала. "Я сам обманываться рад", но здесь вы меня не обманули.

- Жаль. В следующий раз приложу больше усилий. Профессия режиссера - заставить поверить в немыслимое и даже поплакать над ним. Как говорил тот же пушкин, "над вымыслом слезами обольюсь". Хотя мы не пытались утопить зал в слезах, а лишь хотели, чтобы герои стали так же близки зрителям, как нам. Когда мы снимали их смерть, я даже говорить не мог, и группа тоже. Но, возвращаясь к иллюзии, я уверен, что именно в ней - сила кино.

- Вас упрекали в идеализации военного быта и характеров разведчиков...

- На пресс-конференции одна милая девушка даже требовала, чтобы герои матерились. Но я не терплю мата, и у меня были другие задачи, продиктованные моим ощущением сегодняшнего момента. Мне хотелось, чтобы это был реквием. О войне рассказано много плохого, а мы хотели рассказать хорошее, не насилуя при этом природу памяти. Рассказывая о своем отце или деде, которых вы любите, вы же не будете вспоминать, что они матерились и ковыряли в носу!

- в кино другие требования к фактуре, чем в устном рассказе. И если кто-то привык к жестким экранным характеристикам, то вернуться в старое доброе кино, в сказку о войне он уже не может - по крайней мере без чрезвычайных усилий режиссера.

- Значит, мой фильм не для таких зрителей.

- Вы сказали, что советское военное кино на вас не повлияло. А американское?

- по-моему, американское зрелищное кино само базируется на русском кинематографе 20-х годов. Я имею в виду не только копполу, который признается в любви к эйзенштейну, но и спилберга, который изучал его по кадрам и даже по кадрикам. "Индиана джонс" - это "броненосец", только сделанный как авантюрная история. Но строение эпизодов, техника развертки аттракционов - все оттуда.

- А эйзенштейн многое взял у гриффита, который изобрел параллельный монтаж. И сам же заметил, что "потемкин" - та же мелодрама, только "он" - это броненосец, "она"

- одесса, которая льнет к бунтарю, но их разлучает злодей в лице царского режима. Позже сходную мысль выразил стэнли крамер: "американское кино - то же, что советское, только у нас девушка встречает парня, а у вас - трактор". С этой точки зрения эйзенштейн лишь перенес приемы буржуазной мелодрамы в коммунистическую пропаганду.

- Что мы спорим? американцы учли опыт мирового кино, научились выбирать лучшее и это рассказывать. В этом смысле можете считать, что я последователь американского кино. Мне интересно обращаться к зрителю. Я не люблю скучное кино. Для меня мука, когда на моем фильме в зале начинается шелестение и покашливание. Хочу, чтобы люди смотрели мои фильмы как дети, на полтора часа замерев в кресле.

- А чтобы они задумывались, вы не хотите?

- кино - это поучение через эмоцию. Что плохо и что хорошо - я и так знаю. Мне хочется ярких эмоций, от которых кружилась бы голова, и чтобы много лет я не мог опомниться. А когда я начинаю думать, какой режиссер умный, - это не мой фильм или я не его зритель. Знаменитые продюсеры говорили, что лучший показатель качества фильма - задница. Если она начинает вертеться, дело плохо. Правда, с возрастом ощущения меняются. Когда я в детстве смотрел "восемь с половиной", то весь измучился, а в юности пересмотрел с абсолютным восторгом. Так что существует вопрос подготовленности зрителя. Но я совершенно уверен в том, что у нас не будет кинематографа, пока режиссеры не научатся эмоционально вовлекать зрителя в историю.