В кино хотели как лучше и опять получилось как всегда. Прогрессивное стремление к сугубой правде жизни обернулось правдой эксгибиционизма.

Отец "новой датской волны" и ныне знаменитого манифеста "догма-95" (вчера "известия" об этом писали) ларс фон триер показал в канне долгожданных "идиотов". Пункты "догмы" выполнены на сто процентов. Камера ручная, кадр дрожит и мечется, свет кошмарен, понятие композиции исчезло вовсе. Внешне это кино - плохая любительская съемка. Но не так прост фон триер.

Собрались приличные буржуа и решили, что размеренный образ жизни счастья не дает никакого. Надо раскрепоститься, надо выпустить на волю дремлющего в каждом идиота. Начали с невинных уличных провокаций, кончили свальным грехом в духе жесткого порно. Перемазавшись черной икрой, уверяют себя, что счастливы. Естественно, много обнаженки, публичных мочеиспусканий и всякого такого. Правда жизни!

и все же не так прост фон триер. Счастье оказывается ложным. Приходит опустошенность, полная и окончательная. Поиграв в идиотов, освободившись от тормозов и условностей, люди свихиваются всерьез.

Теперь и думайте, что это - гениальный эксперимент или акт душевного стриптиза.

В фильме алексея балабанова "про уродов и людей" так вопрос не стоит. Эта картина, показанная в программе "двухнедельник режиссеров", сложена из двух компонентов: комплексов и стиля. Комплексы есть у каждого, обычно о них не говорят, но наше кино раскрепостилось и за отсутствием вблизи иных интересных предметов устремилось в потемки собственных авторских душ. Балабанова "завели" садомазохистские фотографии начала века. А так как собственно жизнь, по его признанию, его не интересует, то он придумал свой мир - кунсткамеру с поющими сиамскими близнецами (один - влюблен, другой - спивается), слепой дамой, которую постоянно секут, бритым мефистофелем и другими несимпатично патологическими персонажами. Он почему-то решил, что наблюдать порки голых поп будут с вожделением миллионы зрителей. На самом деле мир тайных страстей велик и разнообразен, найти сочувствующего не так легко, и тем более сделать коммерцию.

А другого содержания в фильме нет. Со стилем тоже плохо - чайковский никак не монтируется с прокофьевым, а стилизация под старое фото уничтожила и без того мертвый ритм этой рекордно скучной ленты.

На фоне хорошего, но ровного конкурса ждали хоть одного несомненного шедевра. Им должен был стать, по нашим надеждам, фильм алексея германа "хрусталев, машину!". Пленка пришла из парижа, где спешно делались субтитры перед самым пресс-просмотром. И, судя по всему, сам герман впервые увидит свой многолетний труд на каннской премьере.

Просмотр начался в полном зале, кончился в полупустом, а отдельные неуверенные хлопки повисли в тишине всеобщего недоумения: что это прошло перед нами?

вероятно, за десятилетие работы над фильмом авторы потеряли ощущение целого. Огромная психопатическая фреска распадается на отдельные кадры, каждый из которых, несомненно, хорош, а некоторые - гениальны. Это история высокоодаренного врача в генеральском звании, из тех, что пострадали в сталинской антисемитской кампании 50-х. Но все это можно узнать только из либретто, ибо понять, что, где, с кем и почему происходит на экране, не удалось даже российской журналистской команде, не говоря о каннской публике. Невнятность рассказа катастрофична при удивительной выразительности картинки. Движение камеры виртуозно, каждый персонаж неповторим, но их функции и в фильме, и в жизни неясны настолько, что героев начинаешь путать.

Фонограмма - мешанина случайных, неразборчивых фраз, криков, хрипов, мычаний, бормотаний, обрывков песен; поступки парадоксальны и эксцентричны - все существуют в режиме постоянной истерии. В этом хаосе чувствуешь себя как в невменяемости, где нет никаких координат, ни верха, ни низа. Драматургию заменило броуновское движение образов, существующих в мире вечной ночи. В сущности, перед нами не фильм, а разбухший до двух часов клип.

Из лучших - сцена смерти сталина и страшный эпизод, когда героя насилуют зэки в машине-"воронке" с невинной надписью "советское шампанское". Оба эпизода выплывают из сюрреалистического хаоса, как неожиданная мелодия из шума, и берут своей подробностью и тошнотворным натурализмом.

Но в целом знаменитое умение германа воссоздать время и атмосферу перешло в свою противоположность - на экране не узнается не только эпоха, но и страна, и решительно не понять, что это перед нами за смесь коммунальной квартиры с антикварным магазином и домом умалишенных.