Алла боссарт.

Исчерпав себя на собственной делянке, итальянский неореализм, грубо говоря, обрюхатил и продолжает оплодотворять кино всего мира. И не только кино.

У одного дядьки в одессе есть старая "победа". Он держит ее в сарае, который она занимает целиком. В одесских дворах много таких подсобок, где жильцы хранят рухлядь и механизмы прошлой жизни, только на первый взгляд сломанные и вышедшие в тираж. Они, не служа давно по назначению, подпитывают, однако, своих хозяев энергией сконцентрированного времени. В такой энергии нуждаются не только старушки, чьи дырявые кресла и бронзовые ноги обезглавленных ламп свалены среди автомобильных покрышек и тазов. Не только старики, что погружают ближе к лету дрожащие подагрические пальцы в вороха пожелтевших бумаг в рассуждении наследства и испускают ликующий клич: "соня, смотри, что я нашел!" - ободрав ладонь об кость облезлого весла. Но и внуки их - девочки с горячими плечами и мальчики, едва опушенными губами бормочущие ленивую чушь в раковины своих мобильников.

Девочки, прежде чем уехать отсюда насовсем, разбирают барахло, и ничего им не жалко. Но только вдруг вынырнет из пыльной кучи колесо, затянутое в радужную сетку, и ржавая педаль повернется со скрипом, и помятое крыло, потерявшее цвет, а в то лето - красное с желтой полосой и рубиновым огоньком, и рама больно врезалась в бедро, и стрекот спиц, медленно догоняющих неподвижность, мешался с цикадами... Чего-то сладкого и нелепого станет до слез жалко девочке. Нелепого и прожитого. До последнего огонька прожитого даже ею, девочкой, прожившей, считай, всего-то ничего.

Не говоря уж о мальчиках. Об их волейбольных сетках, раскуроченных приемниках, лодочных моторах, фонариках, мячах, дырявых камерах, фотоаппаратах "фэд", шахматной доске, громыхающей одним сломанным конем... Не забудем также двух еще хороших удилищ даже с леской на одном из них, даже с грузилом и крючком, зацепившимся за джинсы, за задний карман, оттопыренный мобильником. Зацепился - и ни в какую, прямо как якорь.

А у того дядьки с козлиной бородой было глупое прозвище сика, присохшее с детства. Обсикался раз со страху, когда зашухарили его с ворованным велосипедом на толчке в голодный 33-й год: спер у моньки-бакалейщика шикарную заграничную машину (купленную монькой у итальянских моряков). Шибко жрать хотелось, вот и спер: загнать и купить маленько хавки, а сестренке - боты на кнопках.

Всю жизнь до старости сика носил свое прозвище и чинил древнюю "победу", списанную в 1970 году хозчастью райсовета, где сика работал в должности шофера и получил безнадежную машину в виде премии за безупречный труд на благо района и в честь двадцатипятилетия великой победы, которую сика встретил, между прочим, непосредственно в немецком городе берлине.

Так что сами понимаете, каким могучим магнитом жизни для старого старика сики, по имени на самом деле виктор ефимович, служил старый-престарый механизм почтенной марки, вобравший и воплотивший в себе как его собственную судьбу, так и всякие враждебные вихри, спутавшие карты его, сикиной, родины.

И вот скажите теперь сами, могла ли я не вспомнить эту историю с начинкой из намеков и аллюзий, могла ли не вспомнить я ее на станции белые столбы, где расположен киноархив госфильмофонда - великая сокровищница. Идеологи старого кино, бескорыстные люди с элементами святости, седьмую зиму подряд проводящие тут свой фестиваль - гордый, бедный и дико элитарный, наподобие тайного ордена каменщиков, - на этот раз главным блюдом объявили программу итальянского неореализма "в ракурсе его 60-летия".

Цифра "60" взята, конечно, произвольно, потому что никаких дат в области неореализма никто пока не установил. Просто настала пора, как считают рыцари ордена и главный из них, всезнающий и неподкупный великий магистр, гурман гурманов архивного дела владимир юрьевич дмитриев, - настала пора дать бой нашествию "мертвого" коммерческого кино, напомнив призракам хайтека и спецэффектов об истоках и плоти человеческой жизни.

Согласно концепции дмитриева крепость белые столбы защищают только неизвестные солдаты. Идеал, к которому стремится главнокомандующий, - такое кино, которого бы не знал никто, даже он сам. Этот идеал, само собой, недостижим. Пара-тройка знатоков всегда найдется. А четыре картины, которым доверено было достать из сундука и развернуть навстречу несметным ордам новых технологий осадное черно-белое знамя нашей памяти, - эти четыре картины, конечно, всего лишь парламентеры. Призванные намекнуть об истинной силе, стоящей за ними.

К своему шедевру "похитители велосипедов" витторио де сика пришел в 1948 году, а манифест неореализма "рим - открытый город" роберто росселини снял в 45-м. Послевоенный прорыв итальянского неореализма, заявившего о своей родине как о великой кинодержаве, успел набрать обороты мировой эстетической стратегии за фантастически короткий срок. Еще в 1943 году тот же де сика снял вполне заурядную, бледную драму "дети смотрят на нас" (начало ретроспективы фестиваля). А уже в 1954 году тот же росселини завершает дистанцию программы, а заодно и триумфа новой эстетики малоинтересной правозащитной трагикомедией "где свобода?", которую до значительного кино не дотягивает даже чудо актерской выразительности тото. Стало быть, два выдающихся классика (на самом деле их куда больше) в течение одного десятилетия завершили полный цикл своего расцвета и увядания на территории отдельно взятой, так сказать, клумбы.

Впрочем, как писал один сумасшедший гений, увядшие цветы соседствуют с массой свежих в пределах даже одного куста; листва же этого субтропического куста также непрерывно обновляется...Видимо, за счет именно субтропического климата.

Климат ли тому причиной или жизнеутверждающий темперамент возрождения в генах, но, исчерпав себя на собственной делянке, итальянский неореализм, грубо говоря, обрюхатил и продолжает оплодотворять кино всего мира. И не только кино. Что парадоксально.

Про мастеров кино, и конкретно русских, которые наследовали неореализму, неудобно уже и повторять. Весь оттуда - хуциев, и герман его дитя, и ранняя муратова, и тарковский, и даже рязанов в "берегись автомобиля". Грузины - всем кувшином. Сами итальянцы во главе с феллини. Французская "новая волна" - трюффо, годар, ренуар. "Чешская весна" - вера хитилова, форман, иржи менцель. "Независимые ньюйоркцы". "Догма" фон триера... Отдельно можно писать о неореализме в литературе и театре. В ракурсе неореализма можно исследовать феномен "битлов". И вообще рока. И вообще молодежных движений. И вообще иных общественных поветрий.

А если учесть, что и сам итальянский неореализм возник не из воздуха, а, скорее, из "земли" довженко и "радуги" марка донского, из совмещения поэзии и потока жизни в английском, французском, а потом и в русском романе, окажется, что на этот шампур насажена вся мировая культура с той поры, когда предметом ее стал обыденный человек в обыденных обстоятельствах. Не маленький, а именно средний. Не башмачкин, а, скорее, каренин. В общем, не тот, что под микроскопом, но и не тот, что на луне. Не бездны и не звезды. Скорее, зеркало.

Это зеркало существовало всегда. Итальянский неореализм его запатентовал.

В каждом из четырех фильмов "второго ряда", показанных в белых столбах, скрыта действующая деталь механизма, отслужившего свой срок и сосланного в чулан на добрую память.

"Дети смотрят на нас" витторио де сика. Семейная драма, любовь-морковь, беглая жена, несчастный обесчещенный бухгалтер, набриолиненный любовник, добрая служанка, хищные соседки, самоубийство мужа под занавес... И маленький мальчик, которого все любят, но чье огромное страдание не может ничего изменить в этой пошлой истории. И вот тут, на этом месте, история перестает быть пошлой, а становится просто-напросто неразрешимой. Обычная неразрешимая история без морали (если не считать названия). Бамбини смотрят на нас - но это не спасает, а если бы спасало, то жизнь наша была бы не напрасна, а была бы, наоборот, прекрасна. И мы не нуждались бы в зеркалах, отражаясь в чистых слезах наших деток.

Этот винтик со стертой резьбой подобрала, например, петрушевская и своими рабочими руками изладила с его помощью множество на диво прочных конструкций.

"Жить в мире" луиджи дзампа (1946). Деревенская история конца войны. Добрый итальянский крестьянин прячет у себя американских солдат. Шакалом рыщет по селу сосед - фашистский прихвостень. Полусумасшедший дед играет на трубе, жена ворчит, племянница вздыхает по американцу - любовь-морковь, война и мир. И вот однажды ночью в этот интернациональный дом вваливается немецкий фельдфебель. Одного из солдат, негра, в панике прячут в винном погребе. И тут, на этом месте, история перестает быть антивоенной бодягой, а становится немыслимым карнавалом всеобщего братания. И не потому, что негр в погребе напивается и выламывает дверь в комнату, где фельдфебель уже напился с хозяином, и все начинают гулять, как в рио-де-жанейро, а дед дует на трубе ломовую негритянскую джазуху. А потому, что карнавал тлел под страхом и пеплом войны, потому что он присущ этой жизни, и вот почему все так легко поверили в то, что война кончилась. И никакие фельдфебели и даже целые немецкие десанты не могут ничего изменить в этой природе. Хотя война продолжается, а доброго крестьянина убивают. Но если бы природа человечества была иной, то жизнь так и оставалась бы напрасной, и мы тем более не нуждались бы в зеркалах, завесив их пыльными простынями.

И эту коробку передач, полусгоревшие свечи и лысые покрышки подобрали в чулане, например, феллини, отар иоселиани и, например, фазиль искандер, и еще один абхазский писатель даур зантария - и тоже очень дельно приспособили кто куда.

А потом "без жалости" альберто латтуада (1948). Бедные итальянские девушки после войны - без крова, без страсти и без надежды. Злые люди, ворованные деньги, продажная любовь-морковь, контрабанда и смерть. Но сюда, в эту обнищавшую с войной беспросветность, врывается маленькая кабирия, актриса-эпоха, девочка-жизнь, и в эту самую минуту история меняется, потому что все можно изменить, когда плачет, уплывая прочь на лодочке поперек океана, великая джульетта неореализма.

А кабы не она, не бывать бы спустя пять лет такому сумасшедшему кино, что и зеркал никаких не надо.

И поэтому про четвертый фильм "где свобода?" роберто росселини я ничего говорить не буду, так как вы уже поняли, что важен не сам фильм, а случайно потерянная из него гайка или зеркало заднего вида. И понятно, что всегда найдется некто глазастый и рукастый - подобрать, отладить и раскочегарить. И глянуть в зеркальце: кто там сзади? не балабанов ли алексей октябринович догоняет, допустим, на "жигулях", неудачно скачанных с итальянской иномарки "фиат", и честно отвечает на вопросы журналиста: "не думаю, что неореализм показывает жизнь как она есть. Разговоры о том, что они снимали течение жизни, - просто байда, они придумали эту концепцию потом. Сейчас все другое, неореализм остался в том времени. Страницы прошлого закрываются и больше не открываются. Грустно. Но это жизнь".

Алексей балабанов знает, как завешиваются зеркала. Мы все это знаем. Но не все, возможно, знают и помнят строчки из письма ван-гога брату, мои любимые строчки. Про кусты олеандров: "они усыпаны свежими цветами и одновременно массой уже увядших: листва их также непрерывно обновляется за счет молодых побегов..."

Страницы прошлого никогда не закрываются намертво, шумный ветер перемен шевелит их.

Нет ничего подвижнее и продуктивнее кладовок, чуланов, чердаков, архивов.

Виктор ефимыч по прозвищу сика, кстати сказать, починил свою "победу". И с горделивым достоинством ветерана и мастерового рулит на ней туда-сюда по дерибасовской, названной так в честь первого градоначальника одессы испанского адмирала хосе де рибаса, которого дружелюбные одесситы по сей день называют осип михалычем. С дерибасовской сика сворачивает на ришельевскую, оттуда - на еврейскую, а потом - на самую красивую в мире улицу - пушкинскую, названную так в честь одного полукровки-неореалиста, одним из первых совместившего поэзию с потоком жизни в известных повестях.