Документальная мелодрама.

Григорий каковкин.

"Бей жидов!" яков майзлеш впервые услышал еще в чреве матери, поскольку родился в семье беженцев, гонимых первой мировой войной и антисемитской расправой. Они шли пыльной, вязкой дорогой наподобие той, по которой сегодня бредут из косово - правда, тогда это было черно-белое кино, которое никто не снимал и не показывал, - шли из западной украины к бердичеву.

Там была проведена "черта оседлости" для таких, как они. В махновке купили дом, отец заново написал вывеску "ремонт часов, велосипедов и фотография". И родился восьмой. Яков - седьмой - в дороге, а беня - восьмой - уже в доме, в "местечке".

Империалистическая плавно переросла в гражданскую, и теперь грабили все по очереди. Наиболее известные - махно и петлюра - попали в учебники истории. Вывеску майзлешам опять пришлось сбить и сидеть в подвалах и погребах, прячась от мародеров, которым казалось, что все их счастье находится в больших еврейских кошельках.

Эта картинка у него и сейчас перед глазами. И на очной ставке, которая теперь может состояться только там, в поднебесье, он бы узнал того украинца с винтовкой, который нацелился в отца и кричал про то, что "жидовская рожа" должна отдать золото и деньги. Никакие ответы, что и до тебя, "спаситель россии", здесь уже бывали, - не действовали. Мать якова бросилась в ноги к мучителю, видя, что на этот раз точно все кончится выстрелом, причитала и умоляла не убивать мужа. Она пыталась опустить вниз нацеленную винтовку, но бандит нажал на курок, и пуля попала яше в ногу, пробила насквозь икру. То ли перезаряжать грабителю больше не хотелось, то ли на улице заварушка началась, то ли по божьему промыслу "седьмой" - цифра-то счастливая - всю злобу взял на себя, но они уцелели и пережили все погромы начала двадцатых годов. Тогда якову беньяминовичу майзлешу было четыре года, сейчас - 82.

По всем фрейдам, такая рана остается в психике навсегда, говорят, корежит и деформирует, но для него выстрел оказался как прививка против страха. Для поджидающей его мировой и российско-советской истории вещь совсем небесполезная.

- Не знаю, но почему-то я никогда не боялся. И не сказать, что не понимал происходящего, по неведению или по глупости.

И в судьбу не верил, а не боялся и все. Рана моя на ноге живет своей жизнью: то затянется, то сочится и ноет.

Он приподнял брючину, показал и подытожил: "ну вот". Это означало, что мы с ним заныриваем в другой параграф нашей общей человеческой истории, только я с русской фамилией, а он - с еврейской. И это многое меняет. Кто-то сказал, что счастье - не электрическая лампочка (повернешь - и вспыхнет), а та искра, которую высекают из кремня. Это две крайности.

Обычная жизнь где-то посередине. Но мы все же надеемся, что сработает принцип лампочки, хотя с его фамилией надо было понимать, что даже когда кажется, что и у тебя зажглось, придется высекать и высекать - сбивать и прибивать вывески.

"Ну вот...".

И Пароход "с прощальным гудком" отошел от родины в 1928 году. После пятого класса еврейской школы яков и другие младшие дети с родителями поехали в америку. Три старших брата остались в ссср. Сестра после разгрома бунда - еврейской коммунистической организации - поехала в палестину работать в кибуце.

Корабль - не самолет, в воздухе на подлете не развернешь, казалось, все ясно - дальше начнется "американская сказка".

Но до америки они не доехали - миграционные власти не пустили.

И семья попала на кубу.

Тепло. Океан. За пять центов - маленькая чашечка крепчайшего кофе на берегу. Отец опять прибивает вывеску, но дела идут плохо - куба есть куба, она живет без часов и поэтому не нуждается в их ремонте. Здесь, с одной стороны, они - "полакус", то есть приехавшие из польши, а с другой - "хулиус", евреи. И на кубе эта национальность вызывала те же эмоции, что и на многострадальной родине. Плюс - испанский язык, не похожий ни на русский, ни на идиш. Но сначала, так сначала. Надо учиться, зарабатывать. Все потихоньку получается, яков устраивается на подготовительные курсы в университет и переписывается с братьями из россии, которые испытывают, судя по письмам, радужный подъем - "все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц..." Но, помимо птиц, у братьев есть еще и работа, что на кубе казалось очень соблазнительным, о чем он и рассказывал своим новым друзьям.

- В один прекрасный день в дом, где мы жили, постучали, и все изменилось в двадцать четыре часа. Вошел кубинский офицер и сказал отцу: "поскольку ваш сын ведет коммунистическую пропаганду среди молодежи, ваша семья должна уехать". "Раз он ведет пропаганду, пусть и уезжает, ему уже шестнадцать лет", - ответил отец.

Так яков научился говорить не все. Умение важное. Ценное.

Какими были проводы, он не помнит; крутил ли папа у виска пальцем, показывая на сына, не знает; понимал ли яков, что больше никого никогда из них не увидит, сказать не может.

Только все было очень быстро - наскребли денег на самый дешевый билет в трюме, опять "прощальный гудок" и - в обратную сторону.

1932 год. Четыре года на кубе - кажется, их не было никогда.

Но они были за теми вопросами, что задавали потом в нквд:

"как вы оказались в ссср? поддерживаете ли вы связи с вашими родственниками за границей?" до 1937 года их задавали нечасто, и поэтому яков успел выучиться в харькове на фрезеровщика.

Он говорит: "я вернулся и прекрасно жил". В чем это "прекрасно" состоит, понять сложно. В общаге харьковского тракторного завода в комнате на пятьдесят коек и пятьдесят прикроватных тумбочек - прекрасно? брюшной тиф - прекрасно? брат - связист в нквд, дрожащий от свалившегося на голову родственничка?

голод? фрезеровщик - прекрасно?

по данным английской статистики, в первую мировую войну 90% летных аварий были связаны не с боевыми потерями, не с дефектами самолетов, а с непригодностью летчиков. Что ни говори, яков майзлеш оказался абсолютно пригоден - в профессию попал точно, как в мишень. Может быть, она и спасла. Часовщик по натуре (он всегда помогал отцу, даже сейчас остановившиеся часы вызывают у него желание разобраться и немедленно починить), он подходил к работе с азартом и дотошностью маньяка. Любитель скрупулезности и чистой микронной измерительной работы, на тракторном заводе в харькове, а затем и в москве на первом шарикоподшипниковом заводе, майзлеш зарабатывал в два-три раза больше других и в 21 год имел восьмой - высший - разряд фрезеровщика расточных станков. Все нравилось, и все было прекрасно. В суете тридцать седьмого он не заметил, как боролись с "политической беспечностью", с "отрыжкой правого уклона", с "двурушничеством" и со "шпионско-террористической деятельностью современных троцкистов", не заметил и слов сталина: "...У нас принято болтать о капиталистическом окружении, но не хотят вдуматься, что это за штука - капиталистическое окружение", хотя они касались его напрямую. "Не ясно ли, что пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств?" (аплодисменты).

Ясно. Итоги тридцать седьмого для еврейской семьи оказались просты - харьковский брат исчез без следа: как указали в письме, полученном в начале девяностых, "умер в ходе следствия". Московский брат миша, по-еврейски мендель, умер через семь лет в тюрьме.

Якова выкинули из комсомола и из машиностроительного института, в котором к тому времени учился. Допросы, на которые он ходил и где писал, как оказался на кубе, закончились без затей - он остался совсем один и понял, что упоминать ни в каких анкетах о том, что он был на кубе, категорически не надо. Когда спрашивали, откуда испанский знает, он отвечал, что учил сам, чтобы бороться с франко. Вполне подходящее объяснение для патриота. Ну а все остальное в придачу он мог всегда получить и по паспорту, и по морде.

Советская пропаганда и последовавшее постсоциалистическое развенчание удивительным образом затерли в какие-то клише всю частную жизнь конкретного человека. Даже 1937-й как-то воспринимается без слез, без личного переживания, потом так же война - "фронтовики" и "труженики тыла". "Миллионы погибших" - будто так и надо, будто их специально рожали с избытком, какая-то стойкая российская неспособность к сопереживанию.

Мы легко выбрасываем из жизни самое главное в ней - мелодраму, слезы (может быть поэтому мы так набросились на латиноамериканское кино). Яков майзлеш - тоже не исключение. 1937-й - будто все куда-то подевалось, 1941-й - что-то другое началось и отрезало все предыдущие потери. Так он рассказывает о себе.

В первые дни войны на службу его не призывали, потом он записался добровольцем в московское ополчение, их от завода было 300 человек. Но через неделю в часть приехало начальство и прочитало список работников, которым надлежало вместе с заводом эвакуироваться в томск - фрезеровщик яков майзлеш был среди них.

Томск, северный городок, каторжная работа по восемнадцать часов, продвижение по службе - бригадир молодежной бригады.

Это, может быть, оказались самые главные годы в жизни, в каком-то смысле - дорога к счастью. Там встретил свою русскую жену надю, дочь лариса родилась там, оттуда пошли все друзья, затем перешедшие в мирную жизнь, там возникла, можно сказать - из случайности, и его новая профессия - преподаватель. На заводе квалифицированных рабочих не было, и майзлеш стал обучать тонкостям ремесла. Это ему понравилось. Как и работа на американских станках по самому экономичному методу - лунина. Он расстилал вокруг станка брезент, и вся стружка полностью собиралась для переплавки. Работал чисто, одеваться любил элегантно, с галстучком, и его прозвали яшка-американец. Естественно, никто, кроме жены, не знал, что он сам был на американском континенте. Его родители через одиннадцать лет с кубы перебрались в сша и приняли гражданство, а брат беня - восьмой - в то время, когда яков резал огромные чугунные чушки, открывал второй фронт в европе. Он, конечно, ничего этого не знал.

Узнавать - значит, обречь себя на смерть в гулаге. За все время только раза три, уже после войны, когда вернулся в москву, кто-то приходил и передавал весточку из другой, идущей параллельным курсом американской жизни. И всякий раз было страшно за семью.

Восьмой посылал короткие радиограммы седьмому. Безответные.

"Мать умерла". "Отец умер". "Работаю". "Все хорошо". У седьмого тоже все было хорошо... Любовь к евреям в начале пятидесятых приобретала впечатляющие формы. Карикатуры на сионистов в "крокодиле", "правде" он и сейчас может пересказать. После его рассказов как-то иначе смотришь на часто вспоминающего по телевизору советское "былое" художника бориса ефимова - он шутя вспоминает, как кукрыниксы выполняли "задание партии", но ведь были еще и те, кто тряс этими "замечательными рисунками" на партсобраниях, и те, кто рассматривал их и понимал - это меня рисуют, это за мной готовы прийти.

Графика. Такая графика еврейского счастья.

-іНикаких коммунистических иллюзий у меня не было, в доброго сталина, который ничего не знает, я не верил. Знал, что из станкоинструментального техникума, где я к тому времени преподавал так называемые "допуски-посадки", мне надо уходить. В конце учебного года я без шума пошел опять на шарикоподшипниковый завод, чтобы стать к станку. Когда в техникуме подал заявление, что ухожу, меня вызвал замминистра образования и сказал, что вся эта шумиха с евреями-сионистами меня не касается...

Сегодня понятно, что слова доброго человека в недоброе время ни от чего не защищают, стоят недорого. Но все же стоят - столько, чтобы остаться. И он остался преподавать, писать книжки и методички, вести дипломников, мотаться по подмосковью в поисках дополнительных часов и заработков.

Хрущевское и брежневское время было самым прекрасным, успешным, сытным, спокойным. В 1964 году он купил себе "москвич-407" и стал частником - слово ныне утерянное. Тогда же из с трудом приспособленного под жилье гаража на петровке с семьей переехал в первую по-настоящему свою комнату в трехкомнатной коммунальной квартире на набережной максима горького. Тогда ему было за сорок. Он любил работу, любил расписать пулечку с томскими друзьями, любил иронично и изысканно выражаться, он был по-советски богат и независим. У него все было хорошо, кроме фамилии и лица, по которому многим все еще хотелось ударить.

В семидесятых в техникуме сказали, что ему надо вступить в партию, ибо он преподаватель, а значит боец идеологического фронта. Предмет-то был у него про железяки, он помнил, да и сейчас, в свои 82, помнит более ста размеров - допусков и посадок самых разных подшипников, но партбилет и здесь оказывался необходим. Что писать про кубу, про родных в америке? - вот был вопрос на этот раз. В анкетах в 1937-м и в 1953-м на лубянке он писал правду, но а как здесь опять начнут проверять, ведь вступление в кпсс обставлялось как священная клятва, как масонство.

Даже с появлением автоматических, а потом и шариковых ручек писать заявление, автобиографию, рекомендации надо только перьевыми ручками, макать в чернильницу - и обязательно с фиолетовыми чернилами. Скользкий вопрос с кубой, с родственниками он обошел молчанием, а в партию все равно приняли. Вездесущий кгб проспал. И время было другое.

Но в 1972-м его ждало еще одно персональное дело. Станкостроительный техникум укрепили отставниками из армии, и им показалось, что "жиды жируют". Тогда яков майзлеш имел уже пятнадцать дипломов вднх, был признанным автором учебников и заслуженным преподавателем россии. Год "воевал", где линией фронта был пятый пункт. Ничего - на пенсию ушел из техникума, в котором проработал более сорока лет.

Так, в самом беглом пересказе, прожил "седьмой". А "восьмой" из параллельной жизни на другом полушарии? беня майзлеш вернулся живой со второй мировой с медалями и привилегиями. Он уже не стал разносчиком воды на улице, как до войны - именно с этого началась его "американская сказка" - а завел мастерскую, по отцовской традиции прибил свою вывеску "ремонт часов, велосипедов и фотография" и начал с нуля. Затем стал дилером знаменитой фирмы "хонда", взял кредит - для ветеранов войны предусматривались определенные льготы - и, работая и рискуя, за десятилетия построил свое многомиллионное дело, фирму - сеть роскошных магазинов, разбросанных по всей америке, торгующих дорогими машинами и мотоциклами, автозапчастями, сопутствующими товарами.

Восьмой стал богатым, преуспевающим, известным, его имя временем перелицевалось на американский манер, он стал берни майзлеш.

Центральный офис его фирмы находится в балтиморе, недалеко от города и его дом-вилла. Бассейны, луга, лошади - все как в голливудском кино. У него берут интервью, снимают для телевидения, он "человек года" в своем штате. У него семья, двое детей, которые сейчас ведут все дела, он же, берни майзлеш - сегодня ему 80 лет - всегда помнил своего русского брата, искал его и хотел помочь.

Все "мучительные годы разлуки" это было непросто, надо было еще не навредить. Гонцы из ссср приносили неутешительные слова якова: "пусть меня не ищет". Но тут перестройка, горбачев, новое мышление, и берни с трудом находит брата, приглашает приехать к себе в сша вместе с женой. Это было более десяти лет назад, а кажется - недавно. Яков майзлеш начал собирать документы, характеристики, рекомендации, ходатайства - первые годы перестройки вся номенклатурная машина действовала. Именно тогда, в третий раз в своей жизни после 1937 и 1953 года, он написал правду про кубу, про то, что по сути нелегально вернулся в россию и стал тем, кем стал. В техникуме собралась комиссия партактива и рекомендовала "брату поехать к брату".

Вроде бы профком, местком и все остальные не возражали, но все же вдвоем с женой, их, пенсионеров, не пустили в америку в конце восьмидесятых. Страна, все время преследующая, подозревающая, и на этот раз отказала семидесятилетним старикам в счастье семейной встречи.

Через некоторое время была предпринята вторая попытка - решено ехать было уже одному. Его жена надежда так в гости и не попала, не дожила. Яков майзлеш уехал один и через пятьдесят с лишним лет встретился с братом. Они не могли говорить по-русски, беня, уехавший из россии десятилетним мальчиком, все забыл.

На идиш они тоже ничего не знали, в конце концов, может, это кому-то не нравится, но они были русские евреи. И братья стали говорить на чужом испанском, вспомнился "остров свободы", как его в свое время величала советская пресса.

- "Что тебе надо, чем тебе помочь? - спросил меня мой брат.

- Переезжай ко мне, и ни в чем нуждаться не будешь". Но я не захотел уехать. Куда, зачем? я все здесь сделал сам, тут мои дети, правнучки, в общем, я сказал "нет".

Потом берни приехал в москву. Увидел всю нашу далеко не райскую жизнь, привез, одарил, купил внучке якова трехкомнатную квартиру, машину и много чего еще. Яков сделал то, что мог - заказал ужин для всей американской и русской родни в ресторане "арагви". Стол был не хуже, а даже лучше, чем в штатах, вся напудренная русская часть семейства ликовала, но яков заметил, как берни объяснял своему сыну, который вместе с ним приехал, как найти туалет: "направо, налево, вниз по лестнице, (а дальше он сделал характерный жест) - мол, там уже по запаху найдешь".

И все встало на свои места. Миллионера удивить сложно, подарить что-либо невозможно вовсе. Просто он нашел меня - простая еврейская мелодрама.

- И немножечко мексиканская.

- Да. Наверное.

Так можно бы и закончить - золушка заслужила подарки от доброй феи, семья соединилась, мир, любовь - все в конечном счете, победили.

Но почему фея все время получается заокеанская?! почему?

где наши? или у нас одни только золушки? почему так до сих пор устроено, что все вопреки, жизнь, как череда специально поставленных подножек. Кем? кажется, всеми. Доброе слово в стране - редкость. Эксклюзив. Какую вывеску ни прибей независимо от национальности, - придут и собьют. У них летчику дают золотую монету - если катапультируется - за помощь в сохранении жизни отдаст, а кто за нас расплатится? наша жизнь - копейка, но и ее заплатить некому? вариант нашего счастья - скажи спасибо, что не убили. Вот оно, общее для всех российских национальностей, еврейское счастье! и он говорит, отвечая на мой вопрос: каково это - прожить с еврейской фамилией?

- а с какой фамилией у нас жить просто? с фамилией иванов?

не знаю. И рецептов никаких не существует. У меня было два еврейских деда, со стороны матери и отца - либер и шмуэль.

Они встречались только на праздники, потому что либер был гуляка, а шмуэль набожный. Талмудист. Шмуэль говорил: как ты так живешь, бессмысленно, прожигаешь жизнь, все на ветер!