Сестры малых отправились из алма-аты на смоленщину, в родной велиж, через 56 лет после того, как там погибли их отец, дед, бабушка и тетя. Тетю и бабушку живыми сожгли в гетто. Тамара и рая избежали их участи, наверное, потому, что мама была русская. Правда, в те дни ее в городе не было: меняла по деревням вещи на продукты. Девочек прятала соседка. Одной было восемь лет, другой - шесть, происходившее помнят смутно. До этой поездки так и жили уверенные, что из всей родни спаслись только они с мамой.

Директор местного историко-краеведческого музея свела сестер с учителем истории александром григорьевичем бордюковым. В музее они увидели послевоенную фотографию брата отца, участника войны г. Тевелева, а в большом альбоме дома у бордюкова довоенные фотографии тевелевых (их девичья фамилия), расстрелянных и сожженных. Рая закричала: "боже, тамара, но эта девушка - ты! откуда?" "да нет, - сказал бордюков, - это ваша тетя эсфирь". Снимки прислал ему тевелев из нижнего новгорода, они давно переписываются.

У четырехвекового города велижа - судьба многотрудная и трагическая. В отечественную войну был оккупирован с июля 41-го по осень 43-го - на одном берегу западной двины наши, на другом враг. Бои, жесточайше-кровавые и окопные, длились почти два года. Освободителей встретили 595 жителей из прежних 11 400. Полегло в городе и вокруг 100 тысяч военных и 20 тысяч гражданских. 15 685 велижан ушли на войну из велижа и района, 11 272 не вернулись. Город перестал существовать.

Хоть бы трактора по костям не ходили.

В прошлом веке уездный велиж находился в черте оседлости.

Треть горожан составляли евреи, по преимуществу ремесленники - столяры, кузнецы, шорники, портные. С русскими жили в согласии, никакой, сейчас бы сказали, конфронтации. Впрочем, случилось еще при александре i знаменитое велижское дело. У солдатки убили сына, и несчастная мать обвинила евреев, будто бы выпустивших кровь из невинного младенца федора. Несколько человек были брошены в тюрьму, пока по велению уже николая i председатель департамента гражданских и духовных дел государственного совета, известный своим либерализмом граф н.С. Мордвинов, у которого было имение под велижем, во всем не разобрался. Клеветников отправили в сибирь, а с евреев сняли обвинения, вызванные, по словам мордвинова, "злобой и древним против них предубеждением"...

Тут александр григорьевич не преминул прокомментировать "злобу и мыслительную темноту" нашего современника-генерала.

Итак, война. Мужчины ушли воевать, часть семей эвакуировалась, остались к приходу фашистов полторы тысячи евреев.

К тому времени шурик бордюков успел закончить пять классов.

Та школа кончилась, началась другая.

- Мы коров пасли, смотрим, за большаком пошел дым волной, сквозь него через разрывы видно: стоит человек, рука протянута прямо вперед, перед ним появляется другой и пропадает, снова появляется и пропадает. Как в кино. Старшие ребята - туда.

Через несколько минут несутся обратно, лица у них белые, как бумага. "Что это вы?". Слово не могут из себя выдавить, потом заговорили: длиннющая траншея и вся шевелится, а из нее торчат руки, хватаются за край рва...

150 мужчин и подростков, те, кто мог в случае чего оказать сопротивление, сами копали ров. И всех - туда... Через двадцать лет александр григорьевич написал в областную газету, что надо как-нибудь отметить страшное место, хоть бы трактора по костям не ходили. Пообещали принять меры, на том и кончилось.

Преодоление.

Их улица володарского была передним краем. В 43-м, после разгрома немцев, на ней не то что домов - печных труб не осталось.

Земля нашпигована минами, где лопатой ни ткни. И кругом трупы, черепа. Кто чуть прикопан, а по большей части лежат на межах, плавают в воронках, может, месяц назад убитые, может, два года. Вместо лиц - синий тлен, рассыпаются от громкого звука.

Рядом с сержантом петей, "сидевшим" в траншее, шурик обнаружил переплет книги с адресом, главное, деревня неподалеку, крестовский сельсовет. Мать, приехавшая забирать петра, узнала его по зубной щербинке в черепе. Такая была сцена, что пятнадцатилетний саша бордюков решил действовать иначе: сперва зарывать кости, а уж следом посылать извещение, если, конечно, найдется какой-то документ. В кармане у сержанта никифора калинина лежали письма:

женино - ему и незаконченное - ей. Сержант числился без вести пропавшим, и вот благодаря шурику семья получила пенсию за два года, что его просто-таки окрылило.

Сержант федор румянцев, младший сержант ахмет ахметзянов, рядовой петр шлакунов... На высоком красивом месте шурик устроил кладбище, обсадил березами, на могилах вкопал аккуратные дощечки под козырьком, которые сам мастерил. Оно простояло до 60-го года, когда останки из 70 братских захоронений свезли на лидову гору.

Все это велижский мальчик делал одной рукой, правую потерял, подорвавшись на мине.

...КОгда после института он первый раз вошел учителем в четвертый класс, ребята дружно приподнялись из-за парт: интересно, как же он будет писать? он отложил в сторону ручку и поставил ногу на учительский стол: "все расшнуровываем ботинки! теперь кто быстрее зашнурует, раз, два, три!" легко опередив их, еще и пристыдил: "видите, и с двумя руками можно быть безрукими".

В житейском плане александр григорьевич совершенно независим - штопает, сапожничает, свяжет рамы, сделает филеночную дверь.

Сперва самолюбие не позволяло чего-то не мочь, а с годами преодоление стало частью натуры: начатое должно быть завершено, каким бы неодолимым ни казалось.

У павших есть судьба.

Вместе с детьми он занялся поисками, но не мертвых, а живых.

Искали они семьи солдат 4-й ударной армии, покоившихся на лидовой горе, обезличенных фронтовой смертью. Десять тысяч могил в одной, отмеченной одним стандартным памятником и одинаковыми речами по известным датам. А где-то ведь живут люди, для которых лидова гора, знай они о ней, стала бы святой землей, связывающей их с сыном (еще были живы матери), братом, отцом. Учитель истории взялся восстанавливать историю семей, цепь поколений.

В военкомате мертвым грузом лежали карточки с довоенными адресами и сведениями о захоронении. Но что могли сообщить военные писари о солдатах, оставшихся на велижских улицах, в огородах и канавах? и даже о наспех засыпанных землей? "на улице володарского (трехкилометровой. - Э.М.)... НА опушке леса... На северо-восточной окраине".

В краеведческий кружок бегало больше сотни школьников, от пятиклашек до выпускников. Они слушали факультатив по истории войны, ходили летом в полевые экспедиции и писали, писали до одури. 40 тысяч писем ушло из велижа! когда стали приезжать люди издалека и пошли деньги на венки, когда ребята увидели, как закапывают перед памятником мешочки с ивановской, костромской, алтайской землей, первым чувством было удивление: неужели можно столько лет помнить и плакать?

александр григорьевич учил их трепетному отношению к исторической правде, вообще к правде. Неслучайно, думаю, из первого выпуска бордюкова, который он пестовал шесть лет, ни один не вступил на партийную стезю, не сделал партийной карьеры.

Многие письма возвращались с пометками "адресат выехал", "дом снесен", "деревня затоплена". Многие безвозвратно исчезали в почтовых пространствах. Тогда сочинили приписку на конвертах:

"вскрыть соседям, почтальону, любому". Бог знает, сколько искали семью того самого румянцева, на карточке которого перед названием села сохранились три буквы "орь". Сбила с толку большая буква. Пока догадались: это же горьковская область!

когда семья находилась, первым делом отсылали фотографию лидовой горы, а в ответ получали фотографию солдата, если была, - часто ли фотографировались в деревнях перед войной!

в местном музее - три тысячи снимков. Минувшее обрело плоть - фронтовые письма, боевые реликвии, воспоминания.

Зимой 42-го, когда шурик бордюков шел в деревню самсоны за подаянием, его догнал солдат. Хорошо запомнил лицо и о чем говорили - про книгу жюля верна "с земли на луну". Через много лет на фотографии, присланной вдовой алексея батракова, он узнал лесного попутчика. Приезжала та женщина, ночевала у бордюковых.

Их дом всегда открыт. Прежними веснами, в мае, собиралось в велиже столько народа, что в гостинице ставили койки в коридоре. Невместившихся разбирали учителя и, естественно, александр григорьевич с юлией эдуардовной. Усаживали за стол, укладывали по тринадцать человек. Чего супруги бордюковы осилить не в состоянии, так это расходов на почту и тысячи фотографий, потому александр григорьевич просит каждого своего адресата прислать марки. А живые рубли не доходят: почтовики воруют.

Следы профессионального вскрытия конвертов он обнаруживает с первого взгляда, и упадок нравов удручает его больше, чем убыток.

Семьи погибших долго и терпеливо теребили власти, министерство обороны: почему на лидовой горе нет имен? к 50-летию победы были установлены плиты с 7236 фамилиями. С тех пор стали известны еще 900. Неизвестно, где взять деньги, чтобы увековечить и их.

"Красная книга".

Как-то бордюков водил по городу мистера из канады, чей дед был родом из велижа. Показал улицу предков, старое еврейское кладбище (слава богу, коровы не паслись!). Душа замирала:

вдруг канадец попросит свести его на место сгоревшего гетто.

Стояла там с послевоенных лет неказистая пирамидка. Чтобы не стыдиться перед иностранцами или по другой причине, через год поставили приличный памятник, высокий пилон с изображением поднятой руки: остановись - вспомни! вспомни, как цеплялись руки за край рва...

Особого отношения к евреям у бордюкова, как и у большинства горожан, сызмальства не было - ну, соседи, одноклассники, мамина подружка, напарник приятеля. Можно сказать: головастые, трудяги. И такая особенность - ты с ним разругаешься, а если приперло, беги за помощью, не откажет. В начале семидесятых годов в велиже собрался бордюковский предвоенный 5-й "а".

Все еврейские ребята уцелели, а как взялись перебирать фамилии старших - их и след простыл. Исчезли. В гетто? никто не знает, списков нет и спрашивать не у кого, потому что нет больше евреев в велиже. Единицы, и те - заезжие.

Что произошло в гетто, молва сохранила. Когда после войны судили в смоленске карателей-полицаев, в газетах печатались отчеты.

Полторы тысячи стариков, женщин, детей согнали на жутовскую улицу в огороженные колючей проволокой пустые дома и большой свинарник, куда втиснули 700 человек. Мало-мальски трудоспособных гоняли мостить дорогу. Девушек - в бордель. "Эх, какая фрида красавица была, даже мы, сопляки, заглядывались. А бася, паша..." Кто-то покончил с собой, кто-то сошел с ума. 29 января 42-го года, накануне наступления 4-й ударной, специальная команда заколотила двери, облила бензином и подожгла домишки и свинарник.

Узники, выломав несколько окон, выбрасывали малышей, они барахтались в снегу, ползли, а их косили с вышек из пулеметов. Спаслось 32 человека, в основном дети.

С лестницы в доме деда шурик видел море огня, слышал звериный крик. Запах обгоревших тел и спаленных волос до сих пор не ушел из памяти.

Бордюков приступил к составлению жертвенного списка единственным доступным ему способом - почтовым опросом. Попросил друга яшу в ленинграде сообщить, с кем рядом жил и чьи адреса знает.

Эстафета заработала, захватив и америку, и европу. Семья за семьей пополняли регистрационные тетради, в которых за 25 лет собрано 763 человека.

Изыскания велижского учителя едва ли могли быть, выражусь мягко, официально поощряемы. Он и занимался ими незаметно, писал себе и писал, никого в дело не посвящая, запретив распространяться о нем всем, с кем переписывался.

Список составил "красную книгу", называющуюся "памяти жертв велижской хатыни". Треть ее населения - дети, семьи были многодетные. Фотографии - считанные. Откуда им быть после огня, пожиравшего людей целыми кланами, разве что случайно сберегли иногородние родственники. Потому александр григорьевич бережен с каждой:

"глядите, это - соломоновы, семнадцать душ, сложнейшая была работа, неделю реставрировал". "Книг" две, одна - для музея, копия - для внуков, чтобы помнили.

Немецких солдат - прощаю.

Из школы бордюков ушел, не сработавшись с новым директором, который для начала потеснил школьный музей, а потом вовсе закрыл. В котельную сбрасывались не бумаги - жизнь бордюкова.

Так что больше десяти лет он корпит в одиночку. Говорит: "красную книгу" дополню, все зацепки исчерпаю, тогда можно на михайловское кладбище".

Нынешние военные фонды краеведческого музея, гордости города, - все из бывшего школьного. Городской музей теперь возглавляет, вернувшись в родные края из казахстана, любимая ученица александра григорьевича лина кочулина. Она - геофизик, но школа, которую она прошла у александра григорьевича, вполне заменяет ей недостаток профессионализма. На стендах маленького провинциального музея представлены горчайшие главы велижской истории: "1937 год", "гетто", "афганистан". Пожалуй, самый неожиданный для музея городка, истерзанного немцами, отдел - "немцы".

Что-то потянулись сюда бывшие солдаты вермахта, если не приезжают, так пишут. Велижане говорят, что тянет пролитая кровь, а судя по письмам, ноющая совесть. Ладно солдаты, был даже, по догадке бордюкова, офицер из карательного полка.

Хотел александр григорьевич отказаться от рукопожатия и вообще от сопровождения, но переводчица ему сказала, что на деньги этого человека недавно лечились в австрии чернобыльские дети.

Немецкие виды велижа 43-го года, как сказано в письме, "стертого с лица земли огнем и смертью", христиан петерсен прислал вместе со снимком необъятного солдатского кладбища под велижем. Двадцать тысяч крестов. Хотел сказать, что это расплата?

дочь младшего лейтенанта, павшего в велиже, как гласит похоронка, "за великую германию", привезла сына. Гизела шрайбер счастлива, что "...Отношения наших народов неуклонно улучшаются.

Если бы это было не так, разве могла бы я учить сейчас немецкому языку русских детей в санкт-петербургской школе? приехал бы в россию без страха мой сын?". Кредо бордюкова: "немецких солдат прощаю, карателей - никогда". Оно далось ему, свидетелю, непросто. Время сработало или тихие слезы на лидовой горе, из которых ушла ненависть. Лина александровна - проводник этих убеждений, ставших ее личными. Верные слушатели - дети, которых в музее больше всего.

Честолюбивый бордюков.

Среди писем, адресованных александру григорьевичу, вдруг мелькнули знакомые мне фамилии сотрудников музея "яд-вашем", знаменитого мемориала жертв холокоста в иерусалиме. Там, в зале имен, неоконченный список бордюкова уже лежит среди миллионов имен погибших. Погибших имен.

"Яд-вашем" в переводе значит "память и имя". Едва ли, приступая к поискам, бордюков сознательно следовал завету пророка: "им дам в доме моем память и имя". Он сам себе пророк, построивший свой дом имен в пятистенке на улице володарского, 97.

Его собственное имя знали, знают без преувеличения десятки тысяч граждан. И - никто. Так была выстроена наша жизнь, что правом на отечественную историю безраздельно владела партия.

Частному лицу не всегда стоило ворошить даже личные семейные корни. И еще потому никто, что честолюбие александра григорьевича особое, направлено внутрь, оно, так сказать, центростремительно.

Ему воистину не нужны шумные почести, только в достатке конверты с марками. Он награжден сознанием своей возможности влиять на ход событий, соединять людей.

Меня поначалу ждал суровый прием, но александр григорьевич, интеллигентный человек, смирился, как я понимаю, ради дела, которому публикация может помочь. Обыкновенный, неименитый, по-старому, маленький человек, сидя за дряхлым письменным столом с видом на соседний огород, заставляет заговорить умолкнувшее прошлое. В том и честь его, и слава, и миссия. Не стоял бы в велиже без него, без его учеников поименный воинский мемориал.

Конечно, эпоха свою печать на характер наложила. Чего стоят предупреждения мне: "машинку свою выключите, говорю для вас, тут я фигурировать не должен". По праздникам он приходит к мемориалу раньше всех, кладет цветы и ретируется в задний ряд, за спины. Вроде бы способствовал престижу велижа, а в то же время был нежелателен для начальства. По наводке бордюкова приезжали важные чины, генералы, сражавшиеся за город. Кому они нужны, столичные соглядатаи! подвыпивший секретарь райкома многозначительно кричит при встрече: "а-а, история, обществоведение, проверим, проверим!". Назавтра секретарская жена отводит в сторонку свою молочницу, тетю бордюкова: "вашему племяннику поменьше бы выступать в учительской". Он и сам никогда не забывал, что бордюковы - семья "врагов народа". Дядья расстреляны, лишь отец выбрался из мясорубки.

На что живет человек от бога.

Из письма ветерана 4-й армии: "вы делаете общество благороднее, жизнь - светлее и возвышеннее".

Письмо из могилева: "в наше тяжелое время, когда многие хотели бы забыть о людях, которые веками жили на руси, работали, творили, создавая ее славу, вы столько делаете для сохранения памяти моего народа. Я не верю в бога, не корите меня за это.

Мои предки верили в него самозабвенно, но если он есть, он воздаст вам за то, что вы - человек от бога".

К давнишним страхам прибавились новые: на что будем жить?

сыновья разъехались по другим городам, едва сводят концы с концами, у одного трое ребятишек, у другого - четверо. С родителями - безработная дочь мария. Существуют они на две пенсии, на 780 рублей.

Топят вприглядку, валенок не снимают. В августовские дни сообразительная маша успела забрать из банка деньги, выходное пособие с последней работы, на них купили муку, сахар, подсолнечное масло. Хлеб пекут сами. Картофель, свекла, смородиновый сок - свои. Плюс пять кур. Если что покупается, то при выборе, где дешевле, счет идет на копейки. Маша железно держит в руках приход-расход, благо она экономист с дипломом тимирязевской академии. До осени дотянут.

- Что потом, александр григорьевич?

- суп с котом.

К слову, рядом, в осевшей избушке, благополучно проживают три кота покойной тети кати. После похорон александр григорьевич, как говорит, "их успокоил, чтобы не убивались", будет, мол, кормить. Как кормит в любой мороз дважды в день воробьев с огорода.